ЗУБОВСКИЙ БУЛЬВАР

Памяти Евг. Покатаева

Шестнадцать лет… Я первый раз в столице.
Ты – много старше, надо мной опека,
мой незнакомый брат, московский щеголь.
По нраву всё мне – послефестивальный
особый запах, и московский говор,
и ледяной батончик в шоколаде…

Ты, меломан, водил меня по «джазам»,
По «Серенадам Солнечной долины»,
в том убеждённый непоколебимо,
что Ойстрах послабей Луи Армстронга.
Тащился от фокстрота «В Линд-отеле»,
от «чучи» с приложением по-русски:
«Па-ба-ду-бааа! О задери повыше ногууу!
- А я не могууу! — А я помогууу!»…
(Другие строчки там – не столь изящны…)

В восторге от шальных твоих историй
о «буги», диксиленде, рок-н-ролле -
за что тебя турнули с комсомола -
я привозил домой лихие ритмы:
Не ходите, дети, в школу!
Не танцуйте падеграс!
Пейте, дети, кока-колу,
А танцуйте рок-под-джаз!..

И надо же: с тобой в коммуналке –
Центрального ТВ вальяжный диктор,
кумир официанток ресторана,
что рядышком – у Крымского моста.
Он часто был незанят почему-то,
ходил к тебе, и сам же угощался,
как друг опустошая полки ЗИСа,
чем в транс порой вводил твою супругу.
Затем курил, смотрел себя по «теле»,
местами ненавязчиво бросая:
«А, черт возьми, талантливо же, старче!?»
В его таланте я не усомнился,
и… – через годы – стал ему обязан,
что Гамлета – Высоцкого увидел.
Бесценные билеты на Таганку
вручал мне – щедрым жестом – Анатолий.
Забыть ли, как мы трое мастерили
из косточек сливовых ожерелье
для дикторши – неотразимой Люси,
любви очередной Жуана-Толи.
Увы, сгорел артист безмерно рано…

В друзьях твоих немало звёзд ходило,
не самой первой свежести, быть может:
спортсмены, «златы перья» и актёры…
Мне льстило пожимать им крепко длани
и слушать их охотничьи рассказы.

Средь них один заслуженный из МХАТа,
с фамилией не вовсе безызвестной,
прочёл спьяна рязанского поэта,
стихи переиначив непристойно.
Ты с ним тогда поссорился до драки:
«Юродствуй! Но Есенина не трогай!».
А сам ты ночью той же вдохновенно
читал мне Блока, Кедрина напамять.
Могло ли это пролететь бесследно
для жадного, как будто губка, слуха?..

На старом «Новодевичьем» ты ведал
все плиты знаменитых и великих.
А скромное надгробье мне открыло,
что твой отец, рабочий типографский,
когда-то жил в строеньях монастырских,
здесь обретя и свой покой последний…

А помнишь, как в «Серебряном» на даче
попали мы … в футбол да с мастерами!
Ты и средь них совсем не потерялся,
и в грязь лицом ни разу не ударил…
С твоим «Проход повсюду – Мосэнерго»
мы «брали» все дворцы и все арены.
Но стадион «Динамо» – это что-то!
Поляна – просто лакомое блюдо
для преданных Игре седых «фанатов»,
что «Лужники» прозвали огородом…
Но всех, конечно, умиляла Маша –
поклонница армейцев с прибабахом:
«А сёдни Шестернев играть не будет! –
колено… Алик щас мине попался…»

Когда на край Москвы ты перебрался,
покинув наконец-то коммуналку,
встречались мы все реже, лишь на вечер.
Как водится, иных друзей завел я,
и шалости прибавились другие.
Порой меня коробили, не скрою,
твои повторы, свойственные старшим.
По поводу сему язвил напрасно.
Не обессудь за ту мою ершистость
«объевшегося рифмами «всезнайки».
Потом за прегрешение воздастся
от сына мне – таков закон природы…

Как прежде, через Зубовку рвану я,
едва дождав зеленого сигнала, -
в колодец-двор, где время заблудилось,
где всё звучит рентгеновская плёнка
на той – «ветхозаветной» – радиоле.
И, мнится, будто вновь – безумно молод,
и ноги сами отбивают такты:
«Буэна сэра! Синьорина! Пап-туб-да-а!»

Кемерово-Москва