Уже скоро 10 лет, как ушел из жизни, едва дожив до 53-х лет, Владимир Ширяев, кузбасский поэт и эссеист, член Союза писателей России… Фигурой в литературе он был очень нестандартной, далекой от какого-либо конформизма и, тем более, как сейчас бы сказали, – от комильфо. Нельзя сказать, что среди старожилов нашего отделения писательской организации у него не было друзей. Он контактировал очень со многими писателями. Однако умудрился в последние годы жизни восстановить против себя большую часть маститых. Но об этом чуть позже… Пожалуй, я многим ему обязан. Однако пишу эти заметки отнюдь не из некой обязанности. Просто назрело. Настало время рассказать о нем, о наших встречах. Да, его верная подруга Раиса Чекалдина сумела издать замечательный фолиант, где напечатаны и его лучшие произведения, и статьи, и некоторые воспоминания о нем. Но здесь – мои личные воспоминания, мой взгляд. Убежден, что они по-своему уникальны, потому что Ширяев был моим другом. Пусть никого не удивляет, что, скорей всего, буду писать здесь о нем и о себе напополам. Ибо очень многое из того, что со мной происходило – в литературе и в жизни – все 20 лет нашего знакомства часто было неразрывно связано с его участием, с нашим общением.

Так случилось, что Володя стал моим единственным настоящим другом среди собратьев по перу. Да, был, конечно, Валентин Махалов, которого я называл своим «крестным отцом», что в 30 лет впервые пропустил меня в печать – в «Огни Кузбасса». Но потом Валентин Васильич, мир его праху, благополучно и надолго обо мне забыл. Сам я, конечно, тоже в этом виноват: особых поводов вспоминать не давал. Но Ширяев – поэт, который близко принял мое творчество, когда за плечами у меня была всего-то пара-тройка скромных газетно-журнальных публикаций. Тепло, правда, ко мне относились и Валера Козлов, и Валера Баранов и еще несколько писателей. Но это пришло много позже, когда все мы уже «очленились» в СП. А тогда, вначале 80-х, мне было уже под сорок, и я метался между лириками и физиками, между поэзией и серьезными инженерными должностями. И никто уже и не собирался меня печатать. Володя был едва ли не единственный из поэтов, кто стал бывать у меня дома. Причем, заходил без приглашений и звонков, как ходили в гости в моем детстве, когда и домашние телефоны-то мало у кого были. Но странно, это никогда не вызывало у меня и малейшего раздражения. Хотя людьми-то мы были, само собой, очень и очень разными. Он ведь был филолог, журналист, да еще землепашец, с баней по-черному на участке. Многие слышали о его тыквенной «плантации» в деревне Усть-Стрелина. Даже «Комсомолка» писала. А я – изначально – технократ с некоторыми гуманитарными наклонностями, отходивший от асфальта и комфорта очень неохотно, только по большим оказиям. Тщетно он зазывал меня взять, почти задарма, развалюху с участочком в своей деревне.

К слову сказать, слухи о Володиных успехах в тыквоведении и, особенно, извлечении из этого доходов, оказались сильно преувеличены. Насколько знаю, один только раз он сумел нормально продать свой урожай и издать на эти деньги свою книжку. А так, больше мучений было бесплатных. Один раз он попросил меня взять грузовик в проектном институте, где я работал – перевезти плоды в магазин, это ведь больше 50-ти километров. Уж детали не помню, но то ли в распутье мы попали, то ли дорогу чем-то завалили… в общем, пришлось «посередь путя» вытаскивать из кузова эти тыквы и временно захоронить их. А, вестимо, нет ничего более постоянного, чем временное. Кажется, тогда пропали все их с супругой труды…

Между прочим, причины моего некоторого изгойства были естественны. И Володя их сразу понял, убеждая не комплексовать из-за этого. Ну, в самом деле, говорил он, кто из тех, что провел большую часть жизни в работе со словом, поверит, что видный технический менеджер и администратор (да по слухам еще и бизнесмен, хотя слухи эти были тоже более, чем преувеличены) может ближе к пятидесяти годам ощутить себя поэтом, писателем и стать таковым? Кто поверит-примет, что он может писать не слабее уже признанных инженеров человеческих душ? Да с какого перепугу? Тем более, что сей менеджер и мысли не допускал, чтобы поступиться своими должностями, обречь семью на прозябание и приговаривать вслед за великим: «…пускай бываю иногда я пьяным, зато в глазах моих прозрений дивных свет». Так что всё тут текло правильно, смешно и неразумно сейчас держать на кого-то обиды. Да и правы были наши «аксакалы» по большому счету. Ведь большинство моих наиболее значительных вещей в основном-то были написаны только в последние 15 лет. Позднее созревание…